Вы — дети мира во вселенной вечной жизни и безграничного изобилия любви и благодати, бла, бла, бла. Идите с миром.
Чак Паланик.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
12:16 

Возвращайтесь домой.

Я завела этот дневник больше в память, чем из необходимости. Потому что если болит, то нужно говорить. Для моего невозвратившегося.

Я смотрю вперед. Впереди земля, капитан!
Хватайте канаты, тяните, тяните канаты!
Сколько проплыто морей, отмечено стран,
Но в голове одно лишь гремит набатом.
Она стоит на крыльце щербатом,
Волосы на ветру.

"Я тебя жду, очень жду, мой далекий друг.
Я забываю, кто и что говорил мне.
Всей надежды - один только в окна вечерний стук
Не изнутри, а извне.

Жду, как очаг ждет того, кто его разожжет.
Я забываю, что и кому говорила.
Помню одно - он придет, он сказал, что придет!

<Тает. Господи, тает лед>

Жду, как ждут далеких, но очень любимых".

Я вижу волны на горизонте, кэп.
Сильные волны - нам с ними вовсе не сладить.
Капитан не слышит - он глух, он слеп,
Он не существует. Он где-то под водной гладью,
Подводной силой сброшенный подо льды
<Под крошечный остров льда, если быть честнее>.
И я не умею, слышите? Не умею
Справляться с силами этой вот злой воды.

Если представить, что ты один,
Сам себе друг, любимый и господин -
Словно стоишь на осколке льдин,
Не к кому обратиться,
Становится страшно так, Боже мой,
Дай мне вернуться, прошу, домой.
Я ведь живой! Я еще живой!
Мне в ответ - рыбы, море, прибой
И,
как море,
синие
лица.

Небо - белая простыня.
В небе - белых же чаек свита.

"Я жду тебя, милый, как ждут огня
Замерзшие в Северном Ледовитом".

@темы: философия в кружке, стихи, посвящения, письма, молитвы, моймоямоемои, лестница вниз, капитан

15:37 

О том, какое я на самом деле мороженое

Осторожно, мат!

Вот работаю я журналистом. Даже не журналистом, а специалистом по связям с общественностью, пиарщиком. Нет, у нас столетие, мы крутые, мы делаем вещи.
После этих вещей я прихожу домой в 8 вечера, готовлю, ем, влипаю в "Друзей". Жду 23:00. Как только стукнет - умываю мордочку гарньером и затыкаю ее подушкой, чтоб не думать, не дышать, не двигаться, не представлять, закупорить все мыслительно-мучительные процессы и войти в режим ожидания до 7.00.
Потому что вернись на два года назад в этот же день, в это же время - вот она я, голодная, в темноте, одна только хреновенькая лампа настольная, листочки вокруг, карандашики, даже не ноут. Соседки скрипят пружинами стремных общажных кроватей, а я пишу. Прямо пишу. Много так, о разном, для разных. Никуда не пощу, складываю в папку. Потом раз в месяц делаю уборку и выкидываю.
И я не знаю, где настоящая живая и счастливая я - вот в той темной комнате, когда меня не любили, пинали, а я приползала на коленях обратно и просила, просила, просила, или тут - с теплым диваном, теплым мужчиной (он хороший, правда, не в нем дело), теплым котом, теплым пледом, теплым чаем, теплым мать его всем. Ничего холодного. Даже на балконе не холодно - там окна закрыты, потому что дома кондер есть. Полное благополучие.
Раньше вот я страдала, вечно недовольная, измученная, худющая и с синяками под глазами, мерзнущая на открытом балконе в пять утра с последней сигаретой и насрать, что на новую пачку нету денег. Но я писала так неистово, как никогда в жизни - прозу, стихи, сказки, убегала от этого противного мира в свои бумажки, а те, кто читали, потом плакали и просили еще, или плакали и убегали, или посылали меня в жопу, но никогда не аплодировали. А теперь я читаю, мне аплодируют, от софитов тепло, ночью я сплю, никто меня не бьет и не гонит. И я, наверное, полная идиотка, но я хочу хоть чуть-чуть померзнуть.

"Захлопнуть ноут, шлепнуть им на прощание по ебальничку и отвезти тебя в деревню. В глушь. Кинуть пачку черновиков из офиса, где с одной стороны всякая непотребщина распечатана, и карандаша огрызок. Чтоб осталась наедине со своими мыслями. Чтобы в свободное время дырки в стенах и полу заделывала от крыс, и чтоб гулять долго и далеко не могла, так как волки с медведями рядом с избушкой шастают. Когда черновики закончатся - перевернешь, будешь поперек напечатанного писать, карандаш закончится - будешь сажей из печки пользоваться. А через полгода будешь в книжном магазине сидеть и автографы раздавать, самого жирного издателя в обе ноздри ебать будешь".

Да хуй с ними, с издателем и с книжным магазином.
Я просто выгораю морально. Работа, проекты, люди вечно какие-то, всем улыбайся давай, придумывай, креативь!
Садишься за чистый лист и тупишь. Снова тупишь. Опять тупишь. Покуришь и тупишь. 1 стихотворение в две недели.

А выходные у меня заняты, в выходные я бухаю.

@музыка: ДетиДетей - Не надо

@темы: storytelling, берегите женщин, лестница вниз, нытье, стихи, философия в кружке, я непьющая с субботы

15:16 

Подарок (попытка привета для Зощенко, попытка, не более)

Текст недоработанный, недошлифованный, но идею отражает. Думаю, добью потом.

Подарок

На Новый год Синицыным подарили статую. Железную статую коня, вставшего на дыбы, с железной лентой, вьющейся вокруг могучей шеи и железных копыт, на железном постаменте. Сказать, что статуя была уродлива – это не сказать ничего. Но Синицыны поблагодарили, мягко поулыбались и поставили статую в прихожей. Не выбрасывать же подарок.
Нужно отметить, что конь доставлял Синицыным немало хлопот – о него запинались, на него натыкались, от него появлялись синяки и ссадины. А если коня переставляли в гостиную, то он делал интерьер настолько ужасным и так притягивал к себе взгляд, что, сидя на диване перед телевизором вечером после трудового дня, Синицыны могли думать только о злосчастном коне, что изрядно портило им настроение. Решительно ничего хорошего в этой статуе не было.
Синицына долгое время пилила мужа, требуя, чтоб тот перегнал железного скакуна в гараж, где ему самое место – рядом с другим железным конем-сородичем, стареньким «Жигуленком». Синицын кивал, жена пилила, а конь по-прежнему стоял в прихожей. Спустя какое-то время на статуе поселились шляпы Синицыной и шарфы Синицына. С каждым днем она все больше утопала под кучей вещей, и, в конце концов, окончательно пропала из поля зрения. Супруги редко вспоминали о копытном уродце, устроившем стойло в их прихожей, а, вспоминая, посмеивались.
Прошло более полугода с момента памятного подарка. Синицына вдруг затеяла генеральную уборку в квартире и, бегая из одного конца квартиры в другой, пребольно ударилась мизинцем правой ноги обо что-то твердое в прихожей. Разгребла кучу вещей и обнаружила под ними того самого коня, по-прежнему на дыбах, по-прежнему с лентой и по-прежнему железного. Тут уж она плотно взялась за мужа. Синицыну безумно лень было тащить громадного коня в гараж на другой конец города и он два часа бесплодно изыскивал более простые пути избавления от лишнего предмета интерьера. И все-таки нашел.
Послезавтра они собирались на юбилей к Ершову, сослуживцу Синицына, и Синицын принял гениальное решение – коня нужно передарить! И вот, спустя два дня, еле дотащив злосчастное животное до дома Ершова, сияющие Синицыны отдали железного зверя новому владельцу. С этого момента оба очень повеселели, пили, ели, болтали с гостями и радовались дню рождения едва ли не больше самого именинника. А спустя полчаса на кухне между Ершовым и Лопуховым, еще одним коллегой Синицына, произошел вот такой разговор, который жена Синицына, по счастливой (ну или наоборот – несчастной) случайности, умудрилась подслушать:
- Ох уж мне эти Синицыны, – сказал Лопухов.
- А что такое? Много съели? Так давай уберем со стола, скажем, мол, кончилось все.
( «Ох уж мне этот Лопухов, жмот первостатейный», - подумала Синицына.)
- Да нет. Подарок их... Эээх! Что мне делать теперь? Два года назад я от этого железного монстра еле избавился, а он опять здесь. Из-за него от меня Лидка ушла. Мешал он по-страшному. Сначала-то еще ничего, а потом совсем жизни не стало, вот она и ушла. А я никак с ним разделаться не мог.
(«Эге», - подумала Синицына.)
- Эге, - сказал Лопухов, - А потом-то ты куда его дел?
- Передарил. Капустиным. Но, видать, не избавиться мне от него.
На этом моменте Синицына на цыпочках сбежала из коридора, где вела прослушку. И стала веселиться еще больше, думая о том, как хорошо, все-таки, что они избавились от этого мерзкого железного коня. Нет, это все-таки положительно хорошо. Еще неизвестно, чем бы это все могло закончиться.
Вернувшись домой, супруги, счастливые, сытые и довольные, улеглись спать. Уснул Синицын, обнимая жену, чего уже давно с ним не случалось.
Прошло три года. Синицын на работе поднялся до начальника отдела. Супруги сделали ремонт в квартире – подвесные потолки, тяжелые рельефные обои, красивый гарнитур в прихожей, «все, как у людей».
Подходило время Нового года. В квартире уже стояла наряженная елка, начинались визиты гостей, шампанское открывалось чуть ли не каждый вечер и жизнь для Синицыных была решительно хороша.
В канун Нового года они решили собрать друзей, накрыли стол и встречали каждого в своей красиво обновленной прихожей. Все блестело, каждый был весел и рад, праздник витал в воздухе. Пришел даже Яков Ильиных, известный бирюк, который мало с кем водил дружбу, был замкнутым, особенно последние два года, ходил все время какой-то недовольный и грустный. А сегодня он, даже улыбаясь, вошел в квартиру, поздравил с наступающим и пропихнул вперед свой подарок.
Большого железного коня на пьедестале с лентой вокруг шеи и копыт.

@темы: философия в кружке, рассказы, посвящения, лестница вверх, бредни за 30, storytelling

Поперечно-полосатый

главная